художественное произведение «так нужно».

Мой взгляд вперился в змеиный орнамент на плаще женщины, стоявшей впереди меня. Пение священника лишь слегка перекрывало рыдания безутешной женщины, потерявшей несколько дней назад мужа, с которым была вместе всю свою сознательную жизнь. Я не хотела быть здесь. Когда мне сказали, что нужно приехать – я видела лишь проблемы, которые доставит мне эта поездка. Оставить маленькую кошку надолго одну, разобраться с работой, да и в целом прошлые месяцы с кучей поездок туда-сюда осточертели в край. Годы жизни и полное имя моего двоюродного дедушки встретили нас перед дверью. Когда я вошла в зал прощания, единственное, что сорвалось с моих губ – это тихое «жуть», за что получила от мамы нагоняй. Но я считаю, что это самое точное описание похорон – жуть. Первое, что я услышала – чужие рыдания. Первое, что почувствовала – всеобщую скорбь. Она будто осела на коже всех присутствующих – проведи по ней пальцем, и она прилипнет. До последнего уверенная, что я смогу держаться и не проронить ни слезинки, я прошла к гробу, сначала даже не заметив его за кучей людей, столпившейся вокруг. Играла какая-то очень грустная мелодия, а натяжной потолок с фотографией «дороги в рай» вызывал смутные ощущения абсурдности. Сердце сразу испуганно забилось в груди, вызывая столп эмоций внутри. Бабушка, тётя и мама заплакали. Я стояла поодаль. «Держисьдержисьдержись» – всё, что было в моей голове. Как будто на похоронах кто-то выскажет тебе за слёзы и эмоции, которые пытаются найти выход. Слёзы все же подступили, конечно, а как иначе. Следующие несколько минут я наблюдала за тем, как дочь прижимает теплые ладони к лицу своего отца и тихо плачет. Я подумала о том, как боюсь этого. Как не хочу быть на ее месте никогда. Мой отец иронично стоял в углу напротив, нас разделял гроб и кучка людей, желавших проститься. «Лучше умереть первой» – мысль, пронзившая меня, показалось такой правильной и надежной. На дедушке лежало много цветов, до груди он был накрыт какой-то тканью. Пришел священник. Нам выдали свечки, чтобы помолиться за усопшего. Какой-то мужчина рядом сказал маме, что нужно взять свечку в левую руку, мол, так нужно. «– спасибо, мы просто в первый раз…» «– дай бог, что в последний!» Интересно, этот мужчина понял, какую чушь он сказал? Мы ведь не вечны. Никто не вечен. Это не может быть «последний раз». Мне захотелось саркастично хмыкнуть, но я не стала. Вообще, я очень сильно сдерживала себя, чтобы не шутить, потому как понимала, что не у всех принято так справляться с горем. Глубокий голос едва перекрывал чужую боль, превращающуюся в голосовой надрыв. Я никогда не слышала столь отчаянных звуков. Вдова прижималась своим лбом ко лбу мужа. Черный абажур косынки на голове сбивался, а лицо покраснело. Запахло воском от свечей и ладаном. Я смотрела на этот мирно горящий огонёк и пыталась абстрагироваться от своих мрачных мыслей. В конце священник сказал: «нужно будет развязать руки и ноги усопшего, ну, тот, кто будет в силах это сделать». И я подумала, что я никогда не смогла бы. Мне кажется, моё сердце просто разорвется и не выдержит потерь. Я столкнулась со смертью впервые в жизни и проиграла, как и все. Это неравный бой. Мы вышли на улицу, отец курил, мама тоже. Весь небольшой переулок был утыкан прощальными залами и ритуальными магазинами. Стало как-то не по себе. Где-то рядом был морг. Мы ждали, пока все выйдут. Дорога на кладбище заняла какое-то время: бабушка рассказала смешную историю про похороны знакомого, мы посмеялись. Оставшиеся минуты в пути, я вспоминала и думала о дедушке. Какой он все-таки был? Я помню, что в детстве он всегда приносил мне сладкие подарки на новый год, от него пахло табаком, а вечно густые усы щекотали и кололи щеку, в которую он меня целовал. Я знаю, что он любил рыбалку, любил свою семью, думаю, что и меня он любил. Жаль, что мы потеряли столько времени, жаль, что я его не узнала и жаль, что так вышло. Я могу винить себя за то, что иногда не брала трубки, игнорируя, ведь он частенько звонил пьяным и мне это не нравилось. Я могу винить себя за то, что не приезжала, потому что не хотела видеться с вновь пьяным человеком. Вот что происходит с людьми, которые выбирают к концу жизни бутылку? «О мертвых либо никак, либо только правду», что ж, это моя правда. Если бы мой двоюродный дедушка (и единственный), вернулся бы спустя много лет пропажи из моей жизни, со словами «прости дурака старого, появились родные внуки, сама понимаешь, но приезжай в гости?» и не пил бы. Просто не пил бы, оставался бы тем же смешным стариком, способным развеселить меня, маленькую девчонку. Если бы, если бы, если бы, то всё могло быть иначе. Какой же отстой. Всю дорогу до кладбища я пыталась вытащить хоть какое-то воспоминание из своего мозга, связанное с ним. Но их было так мало, и они настолько потускнели, что я не могу даже вспомнить его какие-то привычки, жестикуляцию и прочие вещи, которые мы знаем вдоль и поперек в родных людях. Я ведь даже не знала его отчество до сегодняшнего дня. Куча крестов и памятников выглядели не очень приветливо. Моросящий весь день дождь уже порядком надоел, но думаю, такая погода в самый раз для такого случая. Я бы не хотела, чтобы меня хоронили в солнечный и погожий день. Пятьдесят пятый квартал. Место, где его хоронили, было в конце всего огромного кладбища. Из разговоров других я узнала, что его расширили. Раньше оно было меньше. Звучало жутко и угнетающе. Путь до могилы я честно пыталась запомнить, не знаю даже, зачем. Почему-то где-то внутри возникло желание приехать туда как-нибудь и просто поговорить. Ну, как поговорить. Вести диалог с крестом и землей? Рабочие понесли к нужному месту венки и вытащили открытый гроб на улицу – последняя возможность проститься. Мы с папой стояли поодаль ото всех – рядом с ним мне сегодня было спокойнее. Но мама из раза в раз подзывала меня к себе, поближе к дедушке. Девочка раздавала платки, но я отказала, сказав, что у меня уже есть. Отец сказал, что это традиция и так нужно. Мне стало немного смешно и неловко. Подойдя ближе, я увидела швы от вскрытия и бледное лицо с ранками на губе. Но его густые усы были на месте. Огромная стая птиц разлетелась позади всех присутствующих, громко каркая. Красиво. Символично. Я в очередной раз не сдержала слёз, дочь посыпала его специальной землей, которую дал священник. Сыпала движением в виде креста. Белая ткань была натянута до макушки. Гроб закрыли на защёлки, как закрывают контейнеры для еды. Крышка, обитая темно-бордовой тканью с золотым крестом сверху посередине, крепко прилегала к основанию. Я вздрогнула то ли от холода, то ли от происходящего вокруг. Мы пошли к яме, которая стала сегодня могилой. Проходя по маленьким тропкам, полностью состоящих из глины и земли, мы осматривали могилки, встречающиеся на нашем пути. На одной я заметила игрушку плюшевого медведя и мне стало не по себе. Прилипшая глина утяжелила мою обувь в два раза, дождь всё ещё накрапывал. Гроб еле опустили – проходимость была ужасной. Каждый подходил и бросал горстки земли. Спустя несколько минут воздух разрезал звук четырёх лопат, закапывающих человека, который был жив пять дней назад. С которым мы хоть и не были близки, но что-то же нас связывало. Который объединил сегодня семьи, хоть и по ужасному случаю. Вполне себе кладбищенский звук, и я его запомню. Папа сказал, что земля потом осядет, потому что сейчас она промерзшая. Тетя отошла от общей толпы и стояла возле могилы девочки с плюшевым мишкой, которую мы встретили по пути. Обед в столовой, чтобы помянуть, тоже показался мне абсурдом, но мне сказали, что так нужно. Мы поели, а затем пошли прощаться с женой дедушки. Она поблагодарила нас за поддержку, что смогли прийти, поделилась радостью, что пришло так много людей. А еще сказала, что вернётся домой и будет выть. И, если честно, я её понимаю.