Джим Джармуш: «Чего они боятся?»

Господин Джармуш, вы живёте в Нью-Йорке уже более 40 лет. Считаете ли вы себя ньюйоркцем?

Я живу там так долго, но всё же я не ньюйоркец. Родом я из Акрона, штат Огайо, рядом с Мичиганом. Когда кто-то называет меня ньюйоркцем, я вздрагиваю. Я также жил в Берлине. Мне нравится Токио — он такой странный и прекрасный. Я люблю Париж весной. Я люблю Рим. Я люблю города! Я думаю о городах как о своих любовницах.

Города — ваши любовницы?

Да, у меня были очень красивые любовницы. И они до сих пор со мной. Но если бы у меня не было ни семьи, ни друзей, и я захотел бы скрыться от мира, я бы поехал в Танжер, в Марокко. В этом городе царит дух праздника, музыки и культуры. Мне там хорошо. Я бы с удовольствием там исчез. Но, знаете, в этом году я поеду в Мехико. Никогда там не был, но все мои друзья говорят: «Джим, мы боимся, что если ты поедешь в Мехико, ты уже не вернёшься». (Смеётся) Так что я в предвкушении.

Какую роль играл кинематограф в вашем взрослении в Акроне?

В Огайо я смотрел фильмы вроде Атака гигантских крабов-монстров и тому подобное — и я их обожал, — но настоящая любовь к кино проснулась у меня, когда я жил в Париже в 20 лет. Я был там по обмену в течение девяти месяцев и завалил все учебные курсы, потому что каждый день проводил в кинотеатрах. Я оставался в зале между сеансами и смотрел фильмы из Индии, Японии, Голливуда — о которых раньше даже не слышал. Я открывал для себя Эдварда Дмитрика, Ясудзиро Одзу, Мидзогути, бразильскую новую волну… Вау! Я и представить не мог, что кино может быть таким разным. И с тех пор меня не отпускает.

Считаете ли вы, что современное кино может быть таким же поэтичным, как, например, «Токийская повесть» Одзу?

Я видел фильмы, которые невероятно поэтичны! Я смотрю картины со всего мира, самых разных жанров. Но я ведь не мистер мейнстрим. Проблема голливудских студий в том, что они трусливы.

В каком смысле?

Они боятся всего, что нельзя заранее разложить по демографическим полочкам! Типа: «Это читается как Выпускник, но должно быть больше похоже на Историю любви.» Почему нельзя просто быть собой? Чего они так боятся? Они сами себе роют могилу, если говорить о какой-либо инновации. Это настоящее чудо, если из студийной системы выходит хоть что-то новое, потому что они боятся всего, что не могут представить себе, как это продавать. Они боятся сделать хоть что-то смелое и художественное. Но, возможно, они и должны бояться — это же бизнес. Раньше меня это очень, очень, очень сильно задевало.

Но Amazon Studios, которые выпустили ваши последние два фильма — тоже бизнес.

Так и есть, всё это — бизнес. Мой французский дистрибьютор — тоже бизнес, но он ещё и синефил. Если я упомяну фильмы Дзига Вертовa, он точно знает, о ком я говорю. Если я скажу «Дзига Вертов» кому-то в Голливуде, они спросят: «Это русская модель?» Они не знают, что такое кино. Сэм Фуллер как-то сказал мне: «Эти люди в Лос-Анджелесе раньше владели фабриками нижнего белья, а теперь говорят нам, как снимать фильмы». Что это вообще за ерунда? Но мои отношения с Amazon на самом деле были отличными.

Судя по всему, у вас всё же были сомнения.

Первое, о чём я волновался — чтобы был кинотеатральный релиз. Некоторые компании сразу отправляют фильмы в стриминг. Я не хотел, чтобы мой фильм сразу стал VOD (видео по требованию). Мы долго обсуждали это, и в итоге окно проката у них заметно увеличилось. Сейчас наши деловые отношения совсем другие, потому что ландшафт изменился. Я уже не участвую во многих вещах, как раньше, но у меня полная художественная свобода.

Труднее ли стало воплощать свои творческие замыслы?

Безусловно. Всё труднее получить финансирование, очень трудно заключить приличную сделку. У меня есть маленький бизнес. Я независимый режиссёр, и у меня есть расходы. Я немного скопил за годы, но сейчас эти деньги тают — я финансирую свои проекты сам. Никто другой этим не займётся.

Это ли причина того, что вы помогаете другим режиссёрам — даёте своё имя фильмам, которым нужна поддержка?

Да, если они делают интересные фильмы и моё имя может чем-то помочь — я с радостью это сделаю. Но я всегда говорю: не приходите ко мне за советами по фильму. Я не буду править ваш сценарий, я не участвую в монтаже. Я просто даю вам своё имя, чтобы вы могли снять свой фильм. Я так делал для нескольких проектов. Я хочу защитить интересных новых режиссёров, дать им возможность снять кино и не быть «высосанными» из системы, которой надо объяснять, как всё надо делать. Но одновременно — это тяжело для меня, потому что даже свой бизнес мне сложно содержать. Раньше было проще.

«Я хочу защитить интересных новых режиссёров, чтобы им не говорили, как им снимать кино».

Теперь у вас, наверное, даже на дом престарелых не хватает?

Скорее всего, да. Просто выройте мне яму. (Смеётся) Я начал Gimme Danger почти восемь лет назад. Потратил около 40 000 долларов из своего кармана и вдруг понял, что не могу платить аренду — что я наделал? Остановился и мы занялись Выживут только любовники. Потом появился отличный инвестор для Gimme Danger, и мы продолжили работу над ним параллельно с монтажом Любовников. Потом снова остановились — начали снимать Патерсона, и я продолжал монтировать оба фильма одновременно. Я переходил с Лоуэр-Ист-Сайда в Нью-Йорке с монтажной Gimme Danger на западную сторону города и весь день работал над Патерсоном.

И всё это было не зря?

Я невероятно горжусь этим фильмом. The Stooges — одна из величайших, если не самая великая рок-группа всех времён. Я люблю их всей душой. Этот фильм — не документалка в привычном смысле, это скорее любовное письмо. Когда я был подростком, нашими кумирами были MC5, The Stooges и Velvet Underground. Это были наши группы. Мы не слушали весь этот весткостовский Crosby, Stills & Nash — по крайней мере, моя компания точно не слушала. Так что именно эти группы говорили с нами. И всё началось с Игги — мы давно друзья. Он сказал мне восемь лет назад: «Чувак, если кто и будет снимать фильм о The Stooges, то это должен быть ты». А я ответил: «Ты серьёзно просишь меня сделать фильм о Stooges? Потому что я начну завтра!» — И я начал.